Archive for Январь, 2018

Отчего зависит архитектурная форма?, статья А.Флиера «Рождение жилища…»

Четверг, Январь 25th, 2018

Рождение жилища: пространственное самоопределение первобытного человека

Оказывается, пещерные люди практически не жили в пещерах. Современные археолога приходят к выводу, что пещеры использовались первобытными людьми преимущественно в ритуально-обрядовых целях. И становится понятным, почему именно пещеры расписывались наскальной живописью, служили реликвариями — тайными хранилищами черепов тотемических животных, а также нередко погребальными пантеонами членов рода. Но жить древние предпочитали в искусственных постройках, расположенных на открытой местности, иногда под скальными навесами или перед входами в пещеры. Можно только удивляться тому, что мировая культурная антропология, накопившая за последние десятилетия основательные знания о внутреннем мире гоминидов, сама не пришла к теоретическому умозаключению, что пещерное поселение никак не вписывается в палеолитическую картину мира и в принципы самоопределения древнего человека на территории. Впрочем, А. Леруа-Гуран и М. Элиаде подошли к самой грани этого открытия. Почему же гоминиды не селились в пещерах? Ведь пещеры гораздо лучше примитивных шалашей защищали от непогоды и хищников. Однако, судя по всему, жилища строились древними вовсе не ради защиты от непогоды (или, по крайней мере, далеко не только с этой целью). В исторической и историко-архитектурной науке традиционно большое внимание уделяется природно-географической детерминированности архитектурно-строительной деятельности вообще и первобытной эпохи в частности как одному из важнейших факторов зарождения зодчества и архитектурного формообразования. Конкретно эта обусловленность усматривается в начале строительства людьми искусственных сооружений в связи с наступлением ледникового периода, в радикальном влиянии доступных в той или иной местности строительных материалов на параметры избираемой архитектурной формы и ее жесткой адаптированности к природно-климатическим условиям региона3 в воздействии силуэтно-ритмических черт ландшафта на художественные свойства архитектуры, возникающей на этом ландшафте, и т. п. Таким образом, речь вдет в основном о проис- хождении локальности архитектурной формы и природно-географической обусловленности ее конкретных черт. Если согласиться с такой точкой зрения, то необходимо признать, что на самых ранних этапах истории, в первобытную эпоху, когда человек очень зависел от локальных особенностей природной среды, эта экологическая детерминированность форм его архитектурно-строительной практики должна была быть наивысшей, наиболее выраженной и еще «незамутненной» последующими культурно-символическими напластованиями. Вместе с тем археологические открытия последних десятилетий полностью опровергают подобный взгляд на первобытную архитектуру. В первую очередь это касается климатического «толчка» в самом начале строительной деятельности. Раскопки М. Лики в Олдувайском ущелье (в Восточной Африке) выявили остатки шалашеобразных овальных в плане сооружений, более чем на 200 тыс. лет предшествовавших началу ледникового периода 5. При этом никаких непосредственных природно-климатических предпосылок к этому «началу» искусственной организации среды ранними гоминидами современная наука не усматривает. Более того, сама постановка вопроса о подобном «начале» в принципе некорректна. Есть все основания полагать, что строительная деятельность людей и их предков существовала всегда. Как известно, многие виды приматов строят гнездообразные сооружения на деревьях; в «австралопитековый» период антропогенеза происходило «сошествие» предков людей на землю и соответствующий перенос на поверхность их жилищ (что и создало возможность их археологического обнаружения). Можно спорить об экологических причинах этого «сошествия», но сам факт строительства жилищ при этом не детерминирован непосредственно какими-либо природно-климатическими причинами: он просто имманентно свойствен данной ветви биосоциальной эволюции живого. Может быть, под влиянием резких изменений климата в ледниковый период постройки антропоидов обрели какое-то новое качество или формы? Тоже нет. Во всяком случае данные археологии не дают оснований для такого вывода. Как до ледникового периода, так и во время него и после его окончания типология форм и приемов строительной практики древних оставалась в основном неизменной, т. е. климатически никак не откорректированной. Это же подтверждается и единообразием типов жилищ во всех климатических поясах палеолитической ойкумены. Везде наблюдается абсолютное численное преобладание округлых в плане шалашей, со времени верхнего палеолита дополняемых постройками прямоугольного плана и «длинными» домами, как правило, представлявшими собой «анфилады» соединенных овальных шалашей6. Никаких приоритетных различий в типах и конструкциях сооружений между севером и югом, горами и степью, пустыней и тайгой при этом не выявляется. Конечно, доступность тех или иных материалов в разных зонах расселения была различной. Где-то строительство велось исключительно из древеснорастительных материалов, в других местах — с большим или меньшим использованием костей животных (преимущественно мамонтов), для третьих характерно ограниченное применение камней. Однако на саму архитектурную типологию построек эти различия практически не влияли; и древесные, и древесно-костные, и древесно-костно-каменные шалаши типологически и конструктивно повсюду были единообразными. Более того, наличие или отсутствие костных и каменных элементов в постройках вовсе не было жестко связано с практической доступностью или недоступностью этих материалов, а имело характер, скорее, локальной культурной традиции. Само преобладание овальных композиций в архитектуре жилищ, а позднее (начиная с неолитической эпохи) и поселений, как показывают новейшие исследования, было обусловлено не экологическими, а преимущественно мифо-ритуальными соображениями8. В мезолитическую эпоху появились постройки каркасно-столбовой конструкции, в неолитическую — деревянной и каменной стоечно-балочной, а также каменные и сырцовые сооружения с несущим ограждением. Резко расширилась типологическая номенклатура сооружения; в регионах с малым количеством осадков появились постройки с плоским покрытием. Здесь уже очевидна определенная привязка к ресурсным и климатическим особенностям места. Впрочем, данная статья и не ставит задачу доказать абсолютную независимость строительной практики от экологии, под сомнение ставится лишь точка зрения об абсолютной зависимости архитектурной формы от природных условий. Подтверждением тому, что экологическая адаптивность архитектуры в тот период вовсе не была абсолютной, могут служить и такие адаптивно избыточные явления, как неолитические сооружения с плоским покрытием в районах с безусловной потребностью в покатых крышах, сырцовые постройки, наиболее эффективные и долговечные в условиях сухого и жаркого климата, распространенные, однако, и в зонах влажных субтропиков Кавказа, и в сравнительно сыром климате Британии. Нет сомнений в том, что в районах с экстраординарно сложной для человека природно-климатической ситуацией (например в приарктической зоне) экологическая адаптивность строительства всегда была чрезвычайно актуальна, но такая ситуация не является нормой для всего человечества и его зодчества. В противном случае архитектурная форма не обладала бы той эмпирически наблюдаемой пластичностью, которая позволяет ей мигрировать и сравнительно легко оседать и внедряться в местную традицию в самых несхожих по сравнению с исходными природных условиях. Таким образом, не отрицая в целом сам факт адаптивности некоторых черт архитектурных сооружений по отношению к экологическим условиям, следует подчеркнуть преимущественно вариативно-коррелирующий и лишь в исключительных случаях жестко детерминирующий характер роли географического фактора в генезисе архитектурной формы. Каковы же в таком случае основные «природные» истоки локального своеобразия архитектуры? Представляется, что их надо искать в биосоциальных корнях самого человеческого поведения. Вопрос о происхождении и параметрах социальности в среде животных и по сей день не имеет однозначного ответа. Однако развитие этологических и биосоциальных исследований в последние годы все чаще возвращает специалистов к насчитывающей уже столетие гипотезе А. Эспинаса об имманентной социальности всех видов животного мира вне зависимости от занимаемой ими ступени на эволюционной лестнице. В конечном итоге эта социальность у всех видов может быть сведена к нескольким инвари- антным архетипам поведения, среди которых одним из важнейших является территориальность. Всякий животный коллектив на постоянной или временной основе занимает какую-то территорию, где он обитает, кормится, размножается, т. е. осваивает этот больший или меньший фрагмент пространства. Но освоение какой-либо территории заключается, в первую очередь, в ее присвоении, вступлении в обладание ею, что в обязательном порядке требует маркирования ее границ, а также выделения зоны непосредственного обитания (в наиболее полном виде — жилища). Предполагается, что «присвоенная» популяцией территория делится как бы на три различающиеся по своей социальной ценности зоны — зону коллективного владения (территория кормления), зону совмещенного коллективно-индивидуального владения (участок совместного проживания членов популяции) и зону непосредственно индивидуального или семейного владения (собственно жилище). Каждая из этих зон по-особенному маркируется и в каждую вносится элемент искусственной организованности (обычно не адекватной человеческому пониманию слов «искусственная организация». Хотя даже тропа, протоптанная к водопою, уже является фактом «реорганизации» среды). Естественно, наиболее маркированным и организованным является жилище — центр «присвоенной» территории. Собственно, ту же самую картину мы наблюдаем и при рассмотрении «территориальности» первобытных коллективов людей. В этом случае к феномену архитектуры принято относить лишь вторую и третью зоны — поселение и жилище, хотя, если быть строго последовательным в понимании архитектуры как «искусственно организованной предметно-пространственной среды обитания», то архитектура начинается с первой зоны, а точнее, с ее маркера, успешно говоря, с «пограничного столба» присвоенной территории. В конечном счете и само жилище, вернее, его внешнее ограждение, является «пограничным столбом» данного владения, а индивидуальные особенности его архитектуры — эмблемой, свидетельствующей о личности владельца. Точно так же околица поселения является границей индивидуально-коллективного владения общины (рода, фратрии, племени), а особенности архитектуры поселка — маркирующей эмблемой общины. Происхождение конкретных индивидуализирующих черт этой эмблемы не столь уж существенно и даже может быть случайно; в конце концов, эмблема — это лишь условно-конвенциональный знак, не отражающий иконического образа символизируемого явления . Поэтому маркирующие признаки того или иного конкретного поселения или жилища не обусловлены экологическими детерминантами, ибо в противном случае это лишало бы маркировку черт необходимой личностной или родовой индивидуализации. Более того, мир первобытного общества был сугубо родовым, а иерархия его ценностных ориентации — преимущественно генетико-родовой, оценивающей значимость объектов и событий по их происхождению от данного рода либо по принадлежности к нему. Отсюда и повышенное внимание к захоронениям членов рода и его зооморфных тотемических «родственников»; отсюда и погребальный характер наиболее древних известных нам религиозных верований и ритуалов, преобладание тотемистической и детородной тематики в древнейшем художественном творчестве, культ предков, тотемов, прародителей, женщин-рожениц, генетико-родовой характер первобытной космогонии и т. п. В этой системе сознания не просматривается содержательная ниша для сколь- либо высоко значимой природно-географической тематики. В отличие от земледельцев неолитической и последующих эпох, чья жизнедеятельность была тесно связана с календарной периодичностью природных процессов, палеолитические охотники были гораздо более автономны от локальных особенностей ландшафта, более пластичны и адаптивны к природным условиям и отсюда — менее привязаны своим сознанием к ландшафту. Напротив, именно род и община, судя по материалам археологии и мифологии и их современной интерпретации, стояли в центре картины мира на этапе антропогенеза (и позднее, вплоть до неолита). Пожалуй, никогда в последующей истории общественная практика не была так сильно социально ориентированной, никогда социальные проблемы (включая задачи самоорганизации и маркировки рода) в такой степени не детерминировали цели, основания и результаты деятельности людей, как в палеолитическую и мезолитическую эпохи. И самоопределение рода в пространстве (на территории) столь же глубоко социально по своим целям и формам, т. е. в гораздо большей степени подчинено социальным, нежели собственно адаптивным задачам. Но как же все-таки быть с природно-климатической адаптивностью сооружений, признаки которой в тех или иных случаях объективно наблюдаются? Она, несомненно, имела место, будучи, однако, атрибутом не архитектурной формы, а строительного приема. В знаменитом витрувиевском определении архитектуры — «польза, прочность, красота» — суммируются два основных ее системных свойства — утилитарное и семиотическое. Первое из них детерминировано задачами функциональной организации пространства в соответствии с витальными (жизненными) и деятельностными потребностями человека, адаптировано к природно-климатическим условиям региона, обусловлено ресурсными (материальными и людскими) возможностями территории и общества, уровнем развития строительного искусства. Все эти факторные компоненты суммируются и преобразуются в конструктивно-технологические особенности локального строительного приема или комплекса приемов, распространенных в тех или иных границах места и времени. Иное дело семиотическое свойство архитектуры. Оно — продукт Истории, т. е. процессов взаимоотношений между людьми в их коллективной жизнедеятельности. Это свойство способствует организации пространства не по утилитарным, а по мировоззренческим и социально-иерархическим принципам. Начавшись в эпоху палеолита с решения задачи родовой этнокультурной маркировки жилищ и поселений, архитектурный семиозис по ходу истории стал отражать племенные, национальные, социально-классовые, государственные, конфессиональные, политико-идеологические и иные параметры архитектурных сооружений, а точнее — соответствующие характеристики возводивших их обществ, социальных групп и индивидуальных заказчиков. Именно из этой сигнальной функции и ее социально-престижного значения и родилось понятие «красота» применительно к архитектуре. Таким образом, в феномене искусственной организации пространства следует различать два совершенно автономных по своему происхождению компонента: 1) строительный прием, детерминированный обстоятельствами места (климатическими, ресурсными, хозяйственными) и остающийся более или менее устойчивым во все времена, даже при полной смене этнических, конфессиональных и иных характеристик населения; 2) архитектурную форму, полностью обусловленную культурой общества, его мифо-космологическими представлениями, социальной иерархией устройства, ритуалами социально-нормативных отношений, всей суммой ценностных ориентации. Все эти параметры в процессе осуществления «территориальности» данного общества и его членов и маркируются в конечном счете архитектурной формой. При миграции данного общества на иную территорию (чему немало примеров в истории) архитектурные формы как маркеры его культуры уходят вместе с ним; а вот строительные приемы, привязанные к условиям места, остаются новому населению. Казалось бы, особое положение в данной схеме занимают проблемы функциональной организации пространства, связанные как с витальными потребностями человека, так и с особенностями его социальной деятельности и образа жизни. Однако представляется, что и здесь основными детерминирующими факторами являются ландшафтно-климатические и ресурсные параметры территории, которые определяют и преобладающую типологию хозяйственной деятельности, а через нее во многом и образ жизни, и отчасти элементы духовной культуры населения, лишь коррелируемые экстраутилитарными особенностями культуры в целом. Эта характеристика сооружений также, по-видимому, должна рассматриваться как продукт строительного приема, а не как собственно архитектурная форма. В целом же можно заключить, что строительный прием и архитектурная форма, взаимодействуя и взаимно коррелируя друг друга, создавая в совокупности всю гамму характеристик архитектуры, не составляют тем не менее двух сторон единого явления (разумеется, в социально-функциональном смысле; в практическом творчестве архитектора они, безусловно, едины), а остаются двумя совершенно различными способами «освоения мира»: один — видом жизнеобеспечивающей хозяйственной деятельности, другая — феноменом мировоззрения, иерархии ценностей и социальной коммуникации. В практическую же общность их связывают прежде всего задачи осуществления «территориальности» человека и общества, утилитарное и символическое «присвоение» пространства; во-первых, для того чтобы жить вообще, во-вторых, для того чтобы жить коллективно. Совершенно очевидно, что поселение в пещере решению задач второго типа — социально-ценностной иерархизации «присвоенного» пространства — явно не отвечало.
© А. Флиер, 1992

Источник

Жилища малоэтажные, оценка качества

Среда, Январь 10th, 2018

Существует такой интересный документ — СТАНДАРТ научно-технического общества бумажной и деревообрабатывающей промышленности — СТО БДП-8-97, посвященный оценке качества малоэтажных жилищ.

Не знаю, почему научно-техническое общество именно бумажной и деревообрабатывающей промышленности занимается этой проблемой, а не архитекторы, строители и экологи, например.

Сам документ можно скачать отсюда

В разделе «Безопасность» упомянуты два очень, на мой взгляд, необычных для официальных документов показателей:

1) (2.6) Видеоэкологическая безопасность — наличие и параметры гомогенных
и агрессивных визуальных полей

2) (2.7) Геопатогенная безопасность — наличие и параметры геопатогенных зон, отрицательно влияющих на психофизиологическое состояние человека

Интересно, кто этим документом пользуется?